?

Log in

No account? Create an account
марка

eg_marka


"Египетская марка" - тотальный комментарий


Previous Entry Share Next Entry
№ 231
сфинксы
alik_manov wrote in eg_marka

            Страшно подумать, что наша жизнь — это повесть без фабулы и героя, сделанная из пустоты и стекла, из горячего лепета одних отступлений, из петербургского инфлюэнцного бреда.

 

               В комментируемом фрагменте О. М. как бы предостерегает себя самого от опасности, усилившейся к финалу его повести, где фабула вконец забуксовала, с трудом пробиваясь сквозь толщу отступлений. Эта опасность будет преодолена в четырех завершающих «ЕМ» абзацах о путешествии ротмистра Кржижановского в Москву. Уподобление жизни — повести см. в ст-нии Пастернака «Зима» (1913): «Значит — в “Море волнуется”? B повесть, // Завивающуюся жгутом, // Где вступают в черед, не готовясь? // Значит — в жизнь? Значит — в повесть о том, // Как нечаян конец?..».

               О фабуле, как главной пружине великой европейской литературы XIX в. ср. в статье О. М. «Конец романа» (1922): «На протяжении огромного промежутка времени форма романа совершенствовалась и крепла, как искусство заинтересовывать судьбой отдельных лиц, причем это искусство совершенствуется в двух направлениях: композиционная техника превращает биографию в фабулу, то есть диалектически осмысленное повествование. <…>  Дальнейшая судьба романа будет не чем иным, как историей распыления биографии как формы личного существования, даже больше чем распыления — катастрофической гибелью биографии. <…> Человек без биографии не может быть тематическим стержнем романа, и роман, с другой стороны, немыслим без интереса к отдельной человеческой судьбе, фабуле и всему, что ей сопутствует <…> Современный роман сразу лишился и фабулы, то есть действующей в принадлежащем ей времени личности, и психологии, так как она не обосновывает уже никаких действий» (2: 272, 274 - 275). Ср. также в заметке О. М. «Литературная Москва. Рождение фабулы» (1922): «Как только исчезла фабула, на смену явился быт. <…> Быт — это мертвая фабула, это гниющий сюжет, это каторжная тачка, которую волочит за собою психология, потому что надо же ей на что-нибудь опереться, хотя бы на мертвую фабулу, если нет живой. <…> Нынешние русские прозаики, как серапионовцы и Пильняк, такие же психологи, как их предшественники до революции и Андрея Белого. У них нет фабулы <…> Фабулы, то есть большого повествовательного дыхания, нет и в помине…» (2: 262 – 263). Взгляд О. М. на роль фабулы в литературном произведении был близок взглядам Томашевского, Тынянова и Шкловского. Ср., например, статью Тынянова «О сюжете и фабуле в кино», впервые опубликованную в 1926 г., где, между прочим, отыскивается фрагмент, перекликающийся с комментируемым: «Фабульная схема гоголевского “Носа” до неприличия напоминает бред сумасшедшего» (Тынянов Ю. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 324).        

               О «пустоте и зиянии» см. фр. № 190 и комм. к нему. Ср. также три начальные строфы ст-ния О. М. 1910 г.: «В изголовьи черное распятье, // B сердце жар и в мыслях пустота — // И ложится тонкое проклятье — // Пыльный след — на дерево креста. // Ах, зачем на стеклах дым морозный // Так похож на мозаичный сон! // Ах, зачем молчанья голос грозный // Безнадежной негой растворен! // И слова евангельской латыни // Прозвучали, как морской прибой; // И волной нахлынувшей святыни // Поднят был корабль безумный мой…». Стекло в комментируемом фрагменте взято О. М. как эфемерная субстанция — хрупкая, прозрачная, острая по краям и отражающая. Ср. в его ст-ниях «Веницейской жизни, мрачной и бесплодной…» (1920): «В спальнях тают горы // Голубого дряхлого стекла», «Не искушай чужих наречий, но постарайся их забыть…» (1933): «Ведь все равно ты не сумеешь стекло зубами укусить…» и «Твоим узким плечам под бичами гореть…» (1934): «Твоим нежным ногам по стеклу босиком, // По стеклу босиком, да кровавым песком». Ср. также начальные три строфы ст-ния О. М. 1910 г.: «В изголовье черное распятье, // B сердце жар и в мыслях пустота — // И ложится тонкое проклятье — // Пыльный след — на дерево креста. // Ах, зачем на стеклах дым морозный // Так похож на мозаичный сон! // Ах, зачем молчанья голос грозный // Безнадежной негой растворен! // И слова евангельской латыни // Прозвучали, как морской прибой; // И волной нахлынувшей святыни // Поднят был корабль безумный мой…». Еще ср. в повести Пильняка «Заволочье» (1927): «И скоро стало понятно, что ноги поднимать трудно, трудно слышать, что говорит сосед, ― что в голову вникает стеклянная, прозрачная, перебессонная запутанность и пустота, и кажется, что лоб в жару, и мысли набегают, путаются, петляют…»

               О «трамвайном лепете жизни» ср. фр. № 68 и комм. к нему. Ср. также в ст-нии Анненского «Будильник»: «Цепляясь за гвоздочки, // Весь из бессвязных фраз, // Напрасно ищет точки // Томительный рассказ, // О чьем-то недоборе // Косноязычный бред... // Докучный лепет горя // Ненаступивших лет…». Об инфлюэнце ср. фр. № 84 и комм. к нему. О бреде, порождаемом заболеваниями, спровоцированными петербургским климатом ср. во многих произведениях, составляющих «петербургский текст»: «Благодаря великодушному вспомоществованию петербургского климата, болезнь пошла быстрее, чем можно было ожидать. <…> он находился все время в бреду и жару. <…> Далее он говорил совершенную бессмыслицу, так что ничего нельзя было понять; можно было только видеть, что беспорядочные слова и мысли ворочались около одной и той же шинели» (Гоголь, «Шинель»); «Ночь была ужасная, ноябрьская, — мокрая, туманная, дождливая, снежливая, чреватая флюсами, насморками, лихорадками, жабами, горячками всех возможных родов и сортов – одним словом, всеми дарами петербургского ноября» (Достоевский, «Двойник»); «Всевозможные тифы, горячки, // Воспаленья — идут чередом, // Мрут, как мухи, извозчики, прачки, // Мерзнут дети на ложе своем» (Некрасов, «О погоде») и др.




  • 1
О.М. не столько предостерегает себя, сколько оправдывает, ведь уже почти все
написано. Рассуждения о фабуле он облекает в образ «любимой детской игрушки»,
объясняя ее символику : «горячий лепет одних отступлений» -это еще теплый стеарин – аналог дифтерийного налета – «петербургского инфлюционного бреда» - на пустом подсвечнике фрагмента № 230.
То что пустой подсвечник из стекла («из пустоты и стекла»), а не из привычной бронзы,
с одной стороны, не грешит против реальности:
Ср. «В комнате стояли старинные бархатные кресла<..>, зеркало с высокими стеклянными подсвечниками в бронзовой оправе, письменный стол массивный с множеством ящиков»
(«Студенты» Н.Гарина «Русское богатство» № 3 .С.Петербург,1895)

С другой стороны, О.М. играет еще раз в свою игрушку- подсвечник, на котором свеча уже растаяла – «стекла». 

  • 1